- Как тоталитарное государство может существовать без террора? - вопрос Экмунда был риторическим. - Могу поклясться - здесь нет тайной полиции, нет контроля за мыслями. Население не обнаруживает никакого страха перед властями.

Тавернер был настойчив:

- Но каким-то же образом они давят на людей!

- Уж точно не полицейскими методами. Не силой, и не зверствами, и не заключением в концлагеря.

- Если это полицейское государство, - Экмунд размышлял вслух, - то должно быть хоть какое-нибудь движение сопротивления, подполье, оппозиция, готовящая переворот. Но в этом обществе оппозиция может с лёгкостью публично возразить властям, купить время на радио и ТВ, купить место в любых СМИ. Как в таких условиях может существовать подпольное движение? Это просто глупо.

- Однако же, - сказал Тавернер, - эти люди живут в фактически однопартийном государстве, с чётко выраженной линией партии, с официальной идеологией. Статистика недвусмысленно обнаруживает признаки контролируемого тоталитарного общества. Они подопытные кролики, независимо от того, понимают они это или нет.

- Неужели никто из них этого не замечает?

Тавернер недоверчиво покачал головой.

- Должны бы. Здесь явно работает ещё какой-то механизм, которого мы не понимаем.

- Всё у нас перед глазами, и всё-таки мы чего-то не видим.

- Возможно, мы просто не знаем, что искать.

Тавернер взглянул на телеэкран над баром. Полуобнажённые формы певички сменило доброжелательное лицо шестидесятилетнего мужчины; его голубые глаза бесхитростно глядели на зрителей, каштановые волосы прикрывали чуть выступающие уши, на губах играла улыбка... улыбка прямо из детства.

- Друзья мои, - произнёс он, - мне приятно снова оказаться среди вас. Сегодня я хотел бы немного с вами поболтать.

- Реклама, - сказал Дорсер, повторяя автобармену свой заказ.

- Кто это? - заинтересовался Тавернер.